i leave alone
and dark streets i roam in
♦  [indent] ♦  [indent] ♦

невесомые снежинки мягко оседают на плечах, путаются в волосах, покалывают холодом лицо и мгновенно превращаются в маленькие капли, бегущие незаметно по вспыхнувшим румянцем щекам. зимняя стужа, словно бы более дикая и непривычная, пробирается через дурацкую куртку — все назвали бы её дурацкой, не находя ничего общего с твидовым пальто безупречного кроя от anderson & sheppard; через чёрный свитер, добираясь до грудной клетки, внутри которой холод поселился в ту самую ночь приблизительно навсегда; вонзается острыми иглами под кожу, заставляя краснеть то нос, то кончики ушей, то пальцы, которые сейчас грозят измять окончательно несчастный клочок бумаги. пожалуй, более несчастный, чем тот, кто стоит посреди подчищенного лопатами тротуара, пока равнодушные, замёрзшие прохожие обходят как самую обыкновенную помеху на пути; как мусорный бак, брошенный велосипед у фонарного столба, или выставленное меню забегаловки, обещающее скидку на обед. его, тот самый клочок, теребили в руках все восемь часов перелёта, несколько часов в отельном номере, около половины часа пока автомобиль ожидаемо застрял в череде неподвижных транспортных средств, — «авария, сэр», — сообщил шофёр виновато, готовый может быть, вызвать вертолёт. разумеется, на этом пути он должен был встретить десять тысяч преград, чтобы наконец-то осознать: не суждено было.  снежинки на плечах таят, волосы завиваются от влаги у лба и висков, руки продолжают краснеть, — он ничего не чувствует, пока его реальность сосредотачивается в одной точке. за стеклом мигают маленькие лампочки гирлянд, которыми кажется украшено всё, что можно; разливается тёплый уютный свет, контрастирующий с серостью и снежностью улицы; гомон чужих голосов легко воспроизвести в воображении, на самом деле не слыша ни смеха, ни шёпота, ни звяканья посуды или упавшей чайной ложки на пол. можно вообразить нежность кашемирового свитера, как прячется она в широком воротнике, дурачась, или прячась от холода; тепло большой чашки какао с зефиром — слишком по-американски, но ему нравится, — которая греет её ладони. должно быть, её руки сейчас очень тёплые. вообразить, как приятно касаться пушистых волос, рассыпающихся волнами по плечам; как приятно находиться рядом, просто слушая голос — мягкий со звонкими переливами. должно быть, чертовски странно думать о том, что она стала ещё красивее. он ловит каждое движение, запоминает: заведённая прядка волос за ухо, мелькнувшая сиянием серёжка, тонкие пальцы, улыбка подаренная кому-то другому.  «ты одержим ею. это безумие, а не любовь», — ухо опаляет шёпот, но рядом нет никого.  «ты похож на неудовлетворённого школьника. реши свою проблему».  «что тебя останавливает?» он не замечает сперва как собственные губы растягиваются в трогательной улыбке, зато чувствует, как опускаются уголки, и эта непозволительная улыбка исчезает. череда простых движений: протянуть руку, открыть дверь, переступить порог под звон колокольчиков, приблизиться и рассказать правду — действия отрепетированные, заученные, проигранные сотню раз в сознании. счастье совсем рядом. желанное, эгоистичное, казавшееся досягаемым на другом конце света и абсолютно невозможным здесь, в нескольких шагах. он готов покляться в том, что всё отдаст, только бы услышать её голос, словить взгляд тёмных глаз, терпко-шоколадных — на свету или в лучах солнца они то медью плавятся, то мёдом разливаются с охровой примесью. хочется ворваться в это тёплое пространство ради одного-единственного, глупого вопроса: а ты знаешь сколько оттенков можно посчитать в твоих глазах когда светит солнце? наверное, она попросила бы его уйти или позвонила в 911. а ты уверен, что всё будет как раньше? — спросит полушёпотом кто-то, преследующий тенью повсюду.  нет, я совсем не уверен, — он грустно улыбается.  глупый, наивный мальчик.  она живёт новую жизнь, может даже счастливую. она ходит в кафе, носит свитера, определённо украшает дом или квартиру к рождеству, встречается с кем-то, кто остался в её жизни незабытым или имел смелость о себе напомнить. она в безопасности здесь и можно заявить с уверенностью, что никаких людей с фотокамерами в сумках нет ни поблизости, ни где-то в окрестностях. единственная потенциальная угроза — это, конечно же он, стоящий в дурацкой куртке.  — сэр... — за спиной звучит знакомый голос, обязательно невозмутимый, но достаточно твёрдый. едва слышно скрипит снег под чужими ботинками. снег подчищать не успевают, он скорее превращается в грязь.  — пять минут, ладно? всего пять минут, — тихо произносит, не слыша заплутавшей мольбы в своей интонации. слишком вежливый или просто слабовольный, чтобы приказывать.  за пять минут правды не расскажешь.  а следовательно, крепче сжимая бумажку в руках, он решает сделать шаг назад. посреди зимы его ладони липкие от жара. первый кульбит, второй кульбит, дребезжание метала, звук разлетающегося в мелкие осколки стекла. ритмичный сигнал работающего аппарата в больничной палате, кислородная маска, пластырь где-то на виске скрывающий самую безобидную царапину. «внимание общественности — не то, с чем можно играть». он ничего не слышит кроме разбивающего автомобиля посреди загородного шоссе. опускает взгляд, неожиданно спокойно принимая поражение; а это впрямь, поражение перед трусостью и навязчивыми голосами тех, кто смотрел на него тогда глазами полными разочарования.  дрожащими пальцами он засовывает в карман куртки клочок бумаги и разворачивается, по меньшей мере мужественно улыбаясь в лицо фрэнку.  п р о ч ь. у него всегда всё заканчивается побегом.  — сэр, вы в порядке?   фрэнк редко задаёт вопросы с налётом личного. в этот раз он почти что соучастник. всматриваясь в глаза удивительно добрые (и этот человек вооружён не хуже джеймса бонда), подкрадывается осознание: я всех подвёл и его подвёл.  после той ночи фрэнк ни слова не произнёс. ни единого вопроса. ни единого упрёка меж строк. — я в порядке, — впервые ложь срывается с губ невольно, совершенно естественно, будто не ложь вовсе, закрепляясь слабой улыбкой. его, впрочем, иногда зовут «мальчиком с очень грустной улыбкой». — поедем домой.  — конечно, сэр, — фрэнк направляет уверенно в сторону припаркованного на обочине автомобиля — выбирали самый неприметный, но с надёжно тонированными окнами.  взгляд через плечо о д и н, прежде чем спрятаться в таком безопасном, тихом салоне. фрэнк осторожно касается едва заметного наушника в ухе, произнося знакомое и всегда успокаивающее:  — внимание, питер аллен возвращается. повторяю, питер аллен в машине. возвращаемся. несколько автомобилей тронуться одновременно, и никто этого не заметит.  если приходит зима, может ли весна быть далеко? может, перси биш шелли ошибался. я застрял в зиме. «привет! меня зовут артур. просто артур. моя фамилия слишком длинная и на самом деле... у меня нет фамилии. тебе нравилось дразниться королём артуром. есть в этом что-то неприлично вульгарное, как сказали бы мои родственники. ты, наверное, меня совсем не помнишь и всё же, я должен тебе кое-что рассказать. знаю, ты обязательно поверишь, ведь от тебя единственной я не смог скрыть хотя бы что-то. ладно, со скрытием правды у меня часто проблемы. просто ты — особенная. когда-то мы с тобой были знакомы. мы встречались. это были самые счастливые дни моей жизни. только счастье — явление недолгое в моём мире. с нами произошло что-то ужасное. не знаю, сможешь ли ты простить меня если узнаешь всю правду, а ты непременно узнаешь. похоже, мне с этой правдой жить в одиночестве и это моя основная обязанность среди многих других. а самая важная правда в том, селена, что я сильно люблю тебя. буду верить, надеяться на то, что хотя бы какая-то частица тебя однажды вспомнит, — ты тоже любишь меня. но до того момента я буду тем, кем должен быть для своей семьи и страны. с любовью, артур маунтбеттен-виндзор».

я буду тем, кем должен быть.
потому что я не знаю, что мне делать без тебя.

артур улыбается, выходя на крыльцо больницы святого томаса в потрёпанных кроссовках и растянутой футболке, спрятанной под курткой. поправляет на плече рюкзак, в котором приличного вида одежда осталась скомканной. он принял решение не переодеваться после смены за секунду до того, как фрэнк сообщил об этой маленькой катастрофе за дверьми. может быть и стоило переодеться. пальцы сильнее впиваются в лямку, будто существует необходимость охранять этот рюкзак. глаза опекает майский солнечный свет и десяток вспышек ярких, слепящих до вставших слёз. он до сих пор не научился держать спину идеально ровно, немного сгибаясь, словно бы испытывая неловкость. особенно в те дни, когда за дверьми не должны встречать о н и. когда не был подготовлен к тому, чтобы светиться запасной надеждой нации. с обеих сторон звучат вопросы наперебой с непрерывными щелчками; просьбы о комментариях; просьбы посмотреть именно в этот объектив; названия издательств и телеканалов, которые комкаются в сплошной звуковой вихрь. сейчас он не имеет права на головную боль после двадцати четырёх часов в госпитале, не имеет права опустить взгляд и смотреть под ноги, пока объективы ловят его не самое свежее конечно же, лицо. артур держится на грани, запуская в уставшем сознании протокол «улыбка несмотря ни на что», едва ли понимая что происходит (они могут возникнуть где угодно и когда угодно). главное, улыбаться. десять метров до автомобиля. оборот, взмахнуть рукой и выглядеть очень дружелюбным. 

«сегодня принц артур заканчивает обязательную двухгодичную программу в госпитале святого томаса, который координируется национальной службой здравоохранения. на данный момент неизвестно, как именно принц продолжит свою службу. предполагается, что вскоре он присоединится к шестнадцатому медицинскому полку. раннее принц заявлял о желании находиться в эпицентре событий, а не отсиживаться в тылу. на даунинг-стрит отреагировали несколько неоднозначно. что же, посмотрим удастся ли второму в очереди наследнику оказаться в эпицентре событий. мы вернёмся после рекламы». 

— не нравится мне этот джеймс брэдби. постоянно подвергает сомнениям способности нашего сына, — возмущенно (насколько возможно для королевы-консорта) произносит энн, чинно держа руки сложенными на коленях. 

— осторожно, мама, кто-то может услышать, что ты имеешь мнение. весьма... предвзятое мнение, — генри криво усмехается, небрежно подхватывая стакан виски со звякнувшими кубиками льда. 

— не говори так с мамой! — совершенно искренне вспыхивает джордж. 

генри качает головой, удерживаясь от колкого комментария — одного из многих. генерация колкостей в его мозгу просто впечатляющая. 

папа только бесшумно выдыхает, посматривая на стрелку наручных часов. 

иногда они похожи на обыкновенную семью.   

— и всё же, он мог бы постараться не выглядеть кислым лимоном перед камерами. прекрасный повод для антимонархистов напомнить о целесообразности монархии. 

— странные слова для наследника престола. 

— мальчики! остановимся на этом, — мама прерывает их тем строгим тоном, каким неизменно закрепляла свою обязанность воспитывать. 

энн совершенно не присущ громкий голос. она никогда не переходит на откровенный крик. кажется, что не умеет злиться. она и не должна быть той матерью, которая отчитывает, наказывает, ставит в угол или раздаёт подзатыльников. она должна созидать, каким бы странным ни было это слово. они должны к ней прислушиваться, если не хотят нарваться на не самую увлекательную философскую лекцию или встретиться с окатывающим холодом взглядом. ведь лучше всего у энн выходит поучать долго, терпеливо, иногда мучительно. более того, она не терпит споров ещё и потому, что любая склока волшебным образом может пронестись сквозь стены и окна букингемского дворца и разлететься там, где не положено. любые споры — это плохо. 

репутация семьи — её прямая _ святая обязанность. 

папа, зачастую, молчит; зато его взгляд вынуждает генри замолчать мгновенно. время проходит, дети превращаются во взрослых где-то, но остаются детьми в стенах этого огромного, не всегда уютного дома. ричард и энн не могут смотреть иначе, отчасти боясь упустить переломный момент, после которого семью будет ожидать очередной кризис. 

лицо артура исчезает с экрана телевизора, уступая место рекламе чайных пакетиков pg tips. где-то вдалеке по коридорам разносится эхо шагов. генри усмехается, поднимая взгляд на настенные часы. 

— ваш любимый мальчик снова опаздывает. 

семейный ужин по пятницам — традиция. почти что условие, которое пришлось принять, прежде чем сменить место жительства. джордж обитает в сандхёрсте, проживая счастливо и воодушевлённо свой двадцать первый год; артур после четырнадцати часов на ногах в госпитале, рвоты бездомного на себе и десяти массажей сердца проезжает через весь лондон, чтобы запереться в личных апартаментах, пусть слово «личное» звучит крайне странно в стенах кенсингтонского дворца. слишком велика концентрация родственников. генри получил целый кларенс-хаус с запахом старого дерева, парфюма clive christian и полироли, только никто из братьев ему не завидует. 

семейный ужин по пятницам не пропускают без сугубо уважительной причины. артур помнит об этом, останавливаясь напротив двери, отдёргивая края пиджака и выдыхая не иначе как с боевой готовностью. сегодня он пропустил ужин. 

— прошу прощения за опоздание, — опережая всех присутствующих произносит он достаточно громко, будто громкость голоса собьёт их с толку. 

— папа, мама, джордж, генри, — перед родителями артур всегда склоняет голову, окидывает взглядом братьев и вдруг замирает. — о, эта прекрасная ваза сегодня тоже с нами. мама, ты делаешь успехи в аукционной борьбе? 

— мы никогда, ни с кем не боремся, мой дорогой. разумеется, кроме врагов британии, но сейчас не об этом. ты поужинал? 

энн протягивает руку — артур привычно делает шаг в её сторону, сжимая пальцы и наклоняясь, чтобы поцеловать в щёку. 

обычно в этот момент генри имитирует рвотный позыв. 

— да, не волнуйся об этом, — отвечает полушёпотом тепло улыбаясь. — папа, твоя речь на медицинском саммите меня очень тронула. мы действительно должны поддерживать молодых учёных и тщательнее изучать вирусологию, — бодро продолжает артур, теперь глядя на отца. 

— а как же, — очередной язвительный комментарий. 

— генри, — артур оборачивается с нарочно преувеличенной улыбкой, — слышал ты проиграл партию в гольф барону норрейсу. мне очень жаль.

— восемнадцать лунок — это непросто, сопляк. 

— разумеется, никто и не спорит. 

джордж прыскает в кулак, на что артур подмигивает совершенно бессовестно. 

— о, мартин, пожалуйста, заходи, — он дружелюбно улыбается своему секретарю, который определённо не успел набраться решимости и мужества, замерев на пороге гостиной комнаты. — не бойся, заходи. наверное, вам сейчас не дают покоя два вопроса: почему он опоздал на пятничный ужин и что здесь делает мартин, который не является частью семьи. готов с этим поспорить, потому что мартин — очень близкий мне человек. 

все удивительно внимательно слушают. генри выгибает скептически бровь, мама тянется за чашкой чая, а папа откладывает газету — это старомодно, но ощущение бумаги в руках нравится ему больше, чем перегревающийся кусок пластика с экраном. 

— как вы знаете, я очень стремлюсь к тому, чтобы попасть в медицинский полк не потому, что являюсь частью этой семьи. последние месяцы я думал, как неудобно расположен госпиталь святого томаса. ужасное расположение, если честно.

— дорогой, извини что перебиваю, но ты не хочешь присесть? 

— нет, спасибо мама. я хочу сказать, что это всё внимание не помогает. наши военные рискуют своими жизнями, понимаете? а здесь... здесь слишком много внимания. мартин, продолжи пожалуйста. 

— думаю, его королевское высочество пытается сказать, что его деятельность несколько ограничена в лондоне. мы постоянно фиксируем проникновения в больницу с целью сделать фотографию или пожать руку. это, конечно, зачастую безобидно, но уровень заинтересованности велик. к тому же центр лондона, учитывая здание парламента напротив, довольно безопасен и не похож на то, что происходит в горячих точках. 

— вы говорили с директором службы безопасности? 

— да, сэр. 

— даунинг-стрит? 

— не успели, сэр. 

папа не отличается многословностью и выводы он делает молча. 

— я не понимаю, артур, ты просишься в горячую точку?

— нет, мэм. мы разработали безопасный план внедрения в одну из американских больниц. 

— ты едешь в америку? — словно америка похуже горячей точки. она пристально смотрит на артура, игнорируя мартина с его максимально вежливой улыбкой и тремором рук. 

— я слышал, некоторые врачи тренировались в американских больницах, где уровень преступности немного выше, чем в районе здания парламента и вестминстерского аббатства. это будет абсолютное инкогнито, если вы постараетесь хранить молчание, — заканчивая фразу он очень выразительно смотрит на генри. 

— ты же понимаешь, что это дорогая поездка. одна только охрана будет стоить немало и мы не решаем такие вопросы самостоятельно. премьер-министр должен согласиться. 

артур пытается ухватиться за ускользающий энтузиазм с каким входил в эту комнату, глядя на совершенно невозмутимого отца грустнеющими глазами. 

— ты-то согласен, пап? — спрашивает тихо, чувствуя себя вновь тем мальчиком, стоящим перед папой с опущенной головой; ждущим что папа скажет или сделает что-то для него, но папа всегда напоминал и напомнит о правилах, о невозможности выбора, отсутствии права голоса. папа всегда п р а в.  — или мне начать играть в гольф, как генри? я бы мог всегда побеждать, но мне кажется, есть что-то более важное, чем гольф. 

— я поговорю с ним во вторник, во время нашей встречи. 

— спасибо, — артур улыбается, делая шаг назад. — спасибо мартин, твоя поддержка была очень ценной для меня. возьми завтра выходной. 

когда мартин исчезает за дверьми, артур подходит к столику с графином: три кубика льда, пол стакана и осознание того, что ты давно взрослый которому позволено употреблять алкоголь, но не позволено принимать личные решения. 

— люди говорят, ты похож на несовершеннолетнего. кто-то возмутился на благотворительном ужине, когда увидел тебя с шампанским, — рядом сидящий генри возможности не упускает; артур постепенно смирился с тем, что старший брат единственный в семье, кто застрял в пубертатном периоде. разве что, процесс смирения занял немало времени. 

— прости, ты о том вечере, когда сказал старшему советнику посла нигерии что его кожа слишком чёрная? да, мне пришлось выпить с ним не один бокал шампанского и не только шампанского. так что, плевать на сплетни твоих друзей, генри. 

артур очень демонстративно отпивает виски из стакана, собираясь провести остаток вечера на максимальной отдалённости от брата. 

каждый раз он говорит себе: могло быть хуже. вероятность успеха не равна нулю. 

[indent]
i had to tell ya, it's now or never
i get the message › i learned my lesson // tried to correct it › i think i wrecked it

никогда не стоит недооценивать вероятность успеха. 

— фрэнк? какое наказание вы придумали для персонала отеля, если они нарушат договор о неразглашении? заточение в тауэре или утопление в темзе? и насколько этично так поступать с гражданами другой страны? 

артур оборачивается, встречаясь взглядом с фрэнком и его костюмом, который удивительным образом не измялся после восьмичасового перелёта, двух аэропортов, поездки до отеля и тщательного осмотра апартаментов. 

— сэр, отойдите от окна. не приближайтесь к окнам, пока мы не дадим разрешение. 

— письменное, пожалуйста. с твоей подписью, — делает шаг в сторону, отпуская скользкий край сатиновой портьеры, какой наглухо закрыты все окна. — в случае теракта было бы безопаснее жить внизу, почему мы на тридцать четвёртом этаже? чёрт возьми, от этой мысли хочется посмотреть в окно. 

— ни в коем случае не подходите к окнам, сэр. 

— конечно, я понял тебя, фрэнк. 

the carlyle на верхнем ист-сайде — это блестящий успех, учитывая вероятность оказаться соседом штаб-квартиры оон и по утрам наблюдать смену вооруженного спецназа в пуленепробиваемых жилетах. говорят, об этом спорили за дверьми службы безопасности не один день. в конце концов премьер-министр сообщил королю, что эта затея — хорошая инвестиция в будущее института монархии; не стоит недооценивать (нестабильное) мнение населения и безоговорочно доверять опросам. в заключении он произнес своим простецким британским говором: every cloud has a silver lining. пока старший играет в гольф и патронирует картинные галереи, попадаясь в объективы с разнообразными спутницами, младший обеспечивает безопасный экстренный выход. 

артур никогда не жаловался на своё почётное второе место, но возможно, впервые ощутил отвращение. он — запасной _ выход в самом буквальном смысле. 

зато стоит посреди апартаментов отеля на тридцать четвёртом этаже, откуда виден верхний ист-сайд, центральный парк, бесконечно снующие туда-сюда ньюйоркцы — суматоха города завораживающая, добившись желаемого. вдалеке от «домашней» прессы, людей которых он безусловно любит, но эта любовь совершенно бесполезна — артур так считает, если не занимается чем-то практически важным. 

череда бессмысленных дней начинается с того, что его приятно пахнущее фруктами и цветами жилье на ближайшие несколько месяцев осматривают с металлоискателями и это, пожалуй, достойно уровня короны. в соседние комнаты заселяются сотрудники охраны, и, пожалуй, папа не ошибался, прогнозируя крупные траты на этот переезд. в ресторане подают беф бургиньон, обои на стенах из натурального шёлка, в коридорах фотографии ричарда никсона и рональда рейгана в золотых рамах. портье получают достаточно чаевых, чтобы смотреть поверхностно на его изношенные кроссовки. артур не придумывает ничего лучше и забавнее, чем сбежать из отеля (разумеется, побег запланированный) и прогуляться по магазинам в поисках подходящей одежды. гардероб молодого человека с манхэттена можно собрать только на манхэттене, особенное внимание стоит обратить на комиссионные и секонд-хенд. портье смотрят на него ещё более поверхностно, пока он переступает с ноги на ногу в лифте, приспосабливаясь к новеньким джинсам, потрёпанным жизнью. зато, в нью-йорке. 

— эй, фрэнк, может поучим какие-нибудь плохие словечки? ну знаешь, стыдные словечки, которыми общаются, например в кройдоне или хакни. тогда поверят, что мы хотя бы из лондона, а не из букингемского дворца. 

эта превосходная идея возникает, пока он стоит в ванной комнате напротив зеркала и пытается небрежно уложить свои волосы, чтобы окончательно слиться с манхэттенским потоком прохожих. выглядывая из-за двери, обнаруживает фрэнка, который сидит с ноутбуком, не собираясь отрываться от безусловно важных телохранительских дел. в тишине раздаётся стук пальцев о клавиатуру. артур закатывает глаза. 

— ладно, как хочешь. зануда.

дверь демонстративно захлопывается. а потом снова открывается через пару секунд. артур выхватывает ноутбук и поднимает руки к потолку, будто этот жест чем-то поможет. будто фрэнк недостаточно высок, чтобы вырвать ноутбук обратно. никто в этом мире не окажется недостаточно высоким рядом с артуром и это истинная, вселенская несправедливость. 

— нет! назад! я член королевской семьи, во мне течёт кровь королевы виктории, имею право тебе приказывать! ты служишь мне! ты будешь учить плохие слова, потому что я так сказал! 

артур достаточно «свой парень», чтобы выглядеть пугающим и угрожающим. может носиться со служебным ноутбуком по комнате, кричать какие угодно лозунги протеста и фрэнк никогда не воспримет это всерьёз. их отношения закрепились на негласном доверии со старшей школы, остались таковыми до сих пор и зовутся самыми стабильными между подопечным и телохранителем. 

после инцидента с ноутбуком фрэнк организовывает презентацию, на которой подробно излагает план сотрудничества. перед артуром возникает целый шпионский набор гаджетов, которые он рассматривает с искренним интересом. чинить или разбирать на детали — это его жизненное призвание и не только в медицине. а самое главное, вникать в суть функционирования. 

затёртый пейджер motorola — это на самом деле устройство с зашифрованным каналом связи. нить в медицинском бейдже из кевлара, а в ретракторе умудрились спрятать крохотный отслеживающий маяк. 

— а эти часы отслеживают моё сердцебиение? — артур крутит в руках обыкновенные на вид apple watch. 

— верно, мы должны быть в курсе ваших основных показателей. 

— что?! я же шутил... серьёзно? тебе это не кажется вторжением в личную жизнь? 

— у вас нет личной жизни, сэр. ваша жизнь принадлежит короне. к тому же, после инцидента в ваш выпускной... 

— да-да, я всё понял!

на этом любая попытка бунта успешно срывается. далее фрэнк объясняет что-то о секретных функциях телефона, окончательно погружая в атмосферу шпионского боевика. может быть, фрэнк насмотрелся джеймса бонда в самолёте. 

никто не обещал, что вдали от дома станет легче и свободнее дышать. даже если ты второй, значит запасной и никто не хочет рисковать подушкой безопасности для будущего короля, наверняка прямо сейчас играющего в гольф. настоящее оскорбление для гольфа.

артур заслуженно гордится собой, выходя в очередной раз из номера в тех же самых любимых кроссовках, которые таскает третий год. у него растрёпанные волосы, жевательная резинка за щекой, растянутая футболка и непонятного происхождения куртка с капюшоном. для убедительности. плевать что лето. он впервые чувствует, что готов и словно бы не отличается от людей вокруг за пределами the carlyle. потому что в отеле на него смотрят приблизительно так, как на кевина маккалистера во второй части один дома. здесь дамы носят шанель, джентльмены — бриони, и на самом деле, более подходящего места, соответствующего статусу, не найти в нью-йорке. 

просто артур хотел совершенно иного. 

сбежать. снова. 

он сидит за столиком около окна, очень пристально разглядывая бургер на тарелке с толстой котлетой и вытекающим кетчупом. может быть, чувство готовности ошибочно? этот бургер выглядит слишком громоздким, слишком американским, слишком подозрительным, как и официант, швырнувший тарелку на стол. «скорее бы всё началось», — думает он, откидываясь на спинку стула и отодвигая тарелку от себя. контракт с первого августа. статистика гласит, что лето — время, наполненное сложными случаями, травмами, отравлениями; иными словами, пациентами в приёмных покоях городских больниц. его руки чуть подрагивают от ожидания, когда воображает ярко суматоху в отделении, возможность выкрутить свой потенциал в максимум и разумеется, быть полезным обществу помимо позирования рядом с миллиардерами, которые после нескольких фото внесут щедрое пожертвование в фонд. 

совсем скоро всё начнётся. 

артур поворачивает голову в сторону стойки с кассой, раздумывая над тем, будет ли совсем неприлично оставить бургер нетронутым и вдруг его мысль обрывается. 

ведь в бесконечном безумии оставалось кое-что заземляющие. 

[float=left][/float] он забывает о бургере, об американской еде в целом, о фрэнке который до последнего не соглашался отпускать в эту сомнительную забегаловку, о чужом городе в котором мало прожить жизнь, чтобы выучить его районы, улицы и авеню. абсолютно завороженный поднимается со стула, оставляя на столе больше купюр чем положено, и выходит в тёплый воздух, пропитанный выхлопными газами и вонью мусорных баков за углом. 

успевает только моргнуть и вот уже держится за поручень, качаясь в вагоне метро. артур бывал в лондонском метро, пожалуй, не более трёх раз. если бы его сознание не затуманила безумная одержимость, он бы пропустил сквозь себя это невиданное, необычное ощущение: стоять посреди вагона, пока все пассажирские места заняты, а сами пассажиры — любопытная картина для наблюдения. прямо возле него девушка читает подростковый роман, чуть дальше парень спрятавшись в капюшоне спит опираясь головой об окно, где-то совершенно бесстыдно и увлечённо целуются молодые люди, кто-то смотрит перед собой пустым, измученным взглядом, держа под ногами бумажный пакет набитый продуктами. кто-то дёргает головой в огромных наушниках и нашёптывает наверняка слова заевшей песни. каждый человек здесь — это воплощение целой, необычной жизни. они ходят на работу, делают покупки, разогревают ужин в микроволновке, едят бекон на завтрак и размашисто отмечают четвёртое июля. но в этот момент личного безумия его интересует исключительно одна фигура, одиноко стоящая в другом конце вагона. наверное, вооружённая охрана уже отслеживает его местоположение. 

он повторяет чужие следы, пряча руки в карманах и едва ли понимая, что происходит. 

говорят, социальные сети — это зависимость, которую самое время лечить медикаментозно или терапевтически. 

«это нечестно, артур. ты не отпускаешь», — говорил он себе каждый раз, заходя на чью-то страницу. за восемь лет формируется зависимость, ритуал, жизненная необходимость. она словно бы проживала свою жизнь рядом. он мог наблюдать за ней. фотография красивого ужина, фотография бродячего кота, фотография неба в золотой час, фотография первого снега, — каждый момент её жизни становится и его жизнью, всё одно что одно дыхание на двоих. а потом появляется желание большего. подписки, подписчики, аккаунты близких друзей. он помнит как выглядит её сестра — она выросла красивой девушкой. знает как выглядит её лучшая подруга, каждый день публикующая сториз. он знает непозволительно много для того, что решил отступить. он стоит перед захлопнувшейся дверью таунхауса где-то в бруклине. смотрит на эти двери блеснувшими глазами, словно за ними спряталась вся его жизнь — лучшая, счастливая жизнь. 

в тишине позднего вечера раздаются шаги. первое, что он видит — мелькнувшую бутылку brooklyn brewery. 

— ты извращенец или ищешь комнату? 

этот парень похож на блондина с голубыми глазами. в темноте не рассмотреть. артур оборачивается, убеждаясь в том, что вопрос адресован ему, а не кому-то за его спиной. как ни странно, за спиной обнаруживается только пустота улицы. 

— да-да, ты. видишь ли, здесь ошиваются и те, и другие, — он отпивает пива из бутылки, прежде чем продолжить, — я лично отсеиваю кандидатов, девочки в плохих парнях совсем не разбираются. а ты вроде бы ничего, — осматривает оценивающим взглядом артура с головы до ног (что совсем не сложно с его-то ростом).  — хочешь зайти?

наверное, артур уильям филипп (и так далее) никогда не выглядел глупее, нежели в этот миг. несколько секунд он смотрит на незнакомца с пивом в руках, просто хлопая ресницами и пытаясь выдавить из лёгких звук похожий на слово. 

— д-а-аа, конечно. я зайду, — он зачем-то улыбается. 

— ну заходи. 

незнакомец открывает дверь ключом. артур переступает порог и заодно границу, которую выстраивал последние восемь лет своей жизни. 

— неплохо, правда? как в букингемском дворце, ха! 

артур откашливается в кулак, поперхнувшись чем-то несуществующим в горле. у этого парня определённо светлые волосы. он разводит руками, представляя прихожую с чёрно-белой мраморной кладкой. чуть дальше начинается дубовый паркет, справа появляется лестница. на лакированной тумбе из чёрного дерева стоит высокий, изящный подсвечник, покоятся несколько книг в твёрдых обложках и совершенно женская деталь рядом — помада в золотистом футляре. верно, некоторое время назад сюда зашла девушка. та самая, которую он знает по активной социальной сети и которая нее позволяла забыть, как звучит её смех. 

и почему ты так уверен в том, что о н а тоже здесь? 

— поверь, наша птичка берёт совсем ничего за такой антураж. выгоднее предложения во всём бруклине не найдёшь. главное правило: никаких девушек, вечеринок, наркоты и выпивки. этим всем здесь занимаюсь я. 

артур поднимается по лестнице следом ведомый исключительно зовом сердца или глупостью, застрявшей в голове, иначе трудно объяснить зачем он кивает, отмечает хорошие картины на стене вдоль ступеней и присматривается к обстановке, будто понимает о чём говорит этот парень. парень с пивом. парень, может быть, под действием наркотических веществ. где-то здесь может быть она, — трепыхается в подсознании. на уровне неконтролируемого желания или необходимости получить что-то жизненно важное. здравый рассудок потерялся на улицах нью-йорка. 

— мы ищем жильца для комнаты на третьем этаже. плохая новость в том, что у тебя нет личной ванной. хорошая... — парень _ со _ светлыми _ волосами останавливается резко, оборачивается и тычет пальцем в плечо, — повезло с соседкой, — его смех звучит вульгарно. совершенно недопустимо. р а з в р а т н о. артур пытается очень быстро соображать, какую реакцию должен выдать молодой человек из среднестатистического лондонского района. его лицо превращается в зависший экран монитора, выдающий десять разных картинок в секунду.

к счастью, этот парень отступает первым, отвлекаясь на рингтон мобильного. 

— осмотрись здесь, твоя комната слева и подержи-ка моё пиво. 

пояснение настолько пространное, что артур застывает посреди коридора не замечая, как в руках оказывается бутылка. его привлекает дверь приоткрытая и на самом деле, не слева. из неё в тускло освещаемый коридор льётся тёплый свет — манящий свет. он словно тот глупенький мотылёк, осторожно подходит ближе и переступает черту. 

он может собою гордиться. любовный радар функционирует исправно. первая попавшаяся дверь заводит в то самое место, где хотелось оказаться. где нельзя было оказаться никогда. ему следует немедленно спуститься вниз и бежать отсюда прочь, но взгляд цепляется за фотографии, за различные детали, за предметы, которые могут рассказать о ней красноречивее постов в социальной сети. он теряет ощущение времени, такта и реальности, проводя пальцами по письменному столу, по корешкам книг, касаясь невесомо полароидов на стене. в её комнате приятно пахнет — она всегда умела подобрать парфюм. это действительно её комната и он действительно стоит здесь. 

и когда разворачивается к двери, чтобы найти того странного парня, незаметно вздрагивает. не призрака же ты увидел. накатывает ужас, страх и растерянность одновременно, заставляя сердце перестать биться. селена стоит в дверном проёме. он стоит возле её письменного стола. может быть, где-то на поверхности лежит её белье, но артур честное слово, ничего подобного не заметил. он смотрит на неё, в глубине души глупо надеясь на чудо, то самое невозможное чудо. сейчас она вспомнит его. сделает шаг вперёд, произнесёт его имя. он признается в том, как безумно с к у ч а л. он обнимет её. крепко прижмёт к себе и не отпустит долго. череда дней бессмысленных закончится. только они живут в реальном мире, где память не возвращается в некоторых контекстах. никогда. 

давай, артур, побудь трусом ещё один раз. 

— я... — хватает бутылку пива, оставленную на столе. — я а... а-а... — он кажется, потерял дар речи ровно в ту секунду, когда она появилась.  — я питер, — неуклюже выпаливает, столь же неуклюже улыбаясь. — питер я, — зачем-то повторяет; может для убедительности перед ней, может стараясь убедить самого себя в этом. охрана зовёт его питером алленом. на самом деле, в многочисленности его имён можно запутаться. правда то, что он питер никак не объясняет то, что стоит посреди комнаты незнакомой девушки и не торопится из неё выходить. 

что прямо сейчас фрэнк думает о частоте его сердечных сокращений? 

— я... ищу комнату. точняк, ищу комнату. твоя комната очень красивая, но кажется тот парень сказал, свободна та, что слева. не уточнил, какое лево нужно искать, — на лице мелькает улыбка. стоит ли улыбаться или она всё же вызовет полицию? 

— о, сел, ты вернулась... кажется я сказал, свободная комната слева, — рядом с ней останавливается он — парень, который слишком легко произнёс её имя. почти небрежно, будто произносит уже много лет. будто они близки. не надумывай, артур. 

— нужно было идти в другую сторону, я так и понял. 

— спустимся? сел? ещё один жилец лишним не будет, скажешь мне спасибо. 

кажется, ты вляпался. 

[indent]
I'm a loser, babe
< i'm a tragedy >
tryin' to figure this whole mess out

артур сидит за обеденным столом на кухне с низким потолком и гудящим холодильником. успевает подметить что обстановка в этом доме уютная, по-настоящему жилая в отличии от любого дворца, где стремятся к идеальному порядку. никаких забытых вещей, никакой оставленной посуды или оставленного включённым света (жуткое расточительство бюджета). он подсчитывает лампочки, встроенные в потолок, пока парень всё ещё без имени переговаривается с ней и поверить в это сложнее всего. она здесь. рядом. её голос доносится до его слуха и не желает выветриваться из головы. восемь чёртовых лет он слышал её голос записанный только на видео. последнее, что собирается сделать артур — вернуть здравый смысл, извиниться и уйти. отчасти сознательно он остаётся неподвижным, будто обязан досмотреть это действо до конца. обязан снять комнату в этом доме. 

— значит, ты питер? а я дин, — заходя на кухню, наконец-то светловолосый парень представляется, протянув руку для рукопожатия. весьма по-джентельменски.  — хочешь чего-нибудь выпить? 

артур задумывается. 

— я бы выпил чаю с молоком, — осознание догоняет запоздало. вряд ли нормальные люди пьют чай с молоком, особенно в америке. особенно, когда им предлагают что-то холодное из холодильника, похожее на крафтовое пиво или кока-колу. несколько секунд артур смотрит перед собой на лакированную столешницу, надеясь, что кто-то нарушит это неловкое молчание. — я шучу, можно просто воды? — не дожидается. 

— а ты забавный, — дин подсмеивается. — у нас вообще есть чай? — на секунду наклоняется к плечу селены. артур чувствует слабое напряжение в спине, которую внезапно захотелось выпрямить. — чем занимаешься, питер? 

наверное, правильный вопрос для человека, которому собираешься доверить ключи от дома. перед ним возникает стакан холодной воды и дин, скрестивший руки на груди. 

— медициной... 

— познавательно. 

— я будущий военный хирург. приехал после обязательной двухгодичной программы в лондонской больнице, по обмену. ну, знаете, чтобы набраться больше опыта перед первой боевой командировкой.

на лице дина проступает тень уважения, но шустро сменяется подозревающим прищуром. 

— вот почему твой акцент такой странный, будто я смотрю мыльную британскую оперу. так ты увидел в больнице объявление? мы все здесь немного будущие хирурги. 

ложь тянется плавленой резиной. порождает новую ложь. артур задумывается и понимает, что должен снова соврать. 

— да, в больнице, — произносит чуть менее уверенно, немного тише. 

— тогда селена расскажет детали, она главная. 

селена стала врачом. они говорили об этом, просматривали буклеты и программы различных университетов. возможно, она осталась бы в лондоне, если бы не... 

стук в дверь раздаётся резко, громко и крайне угрожающе. дин вызывается открыть, артур ловит дурное предчувствие вместе с хлынувшей по телу дрожью. тот, кто стучит, определённо встревожен и готов дверь выбить не обещая заплатить. а ещё готов испортить хрупкую атмосферу, выстроенную минуту назад. он подрывается следом, неожиданно не желая потерять сегодняшний вечер. потерь в его жизни было достаточно. 

на пороге стоит фрэнк и нет сомнений в том, что запасная охрана прячется в темноте или автомобиле. 

— фрэнки! — воодушевлённо произносит артур, широко улыбаясь. — как хорошо, что ты нашёл этот адрес. 

фрэнк его энтузиазма совсем не разделяет, хмуря свои британские брови. где-то под его одеждой непременно спрятан заряженный пистолет. 

— дин, это фрэнк, мой боевой товарищ. знаешь, у нас в англии есть программа адаптации ветеранов. я подумал взять его с собой, бедняге нужно сменить обстановку. ответственность за его жизнь на мне. 

ничего более безумного артур в своей жизни не делал. одна бровь фрэнка медленно выгибается. 

— у вас нет ещё одной комнаты? или, мы можем жить вместе. нам не привыкать. будем платить по двойному тарифу. я не могу его бросить на улице, меня сочтут недобросовестным гражданином своей страны. пожалуйста, — сперва умоляюще смотрит на дина, после оборачивается к фрэнку.  — всё в порядке. 

когда в коридоре появляется селена и артур снова видит её, кажется вереница странных событий не даром привела его сюда. пока она стоит в нескольких шагах, настолько близко, он не в состоянии отвечать на вопросы даже самому себе. почему не пришел раньше? почему не сказал правду? почему сбежал? почему позволяешь этому произойти вновь?

самая важная правда в том, что я люблю тебя.

когда фрэнк видит за спиной его высочества повзрослевшую девочку, он сразу понимает, что произошло. он помнит слишком хорошо ту холодную ночь, когда этот мальчик держал её в своих окровавленных руках и плакал. плакал по-настоящему, громко, умоляя её остаться с ним. наверное, ради этого мальчика он готов пожертвовать своим рабочим местом, ведь едва ли их авантюры одобрят в лондоне, во дворце, на даунинг-стрит и в службе безопасности. он заведомо знает, чем закончится эта история. 

возможно, артур тоже знает и всё равно хочет остаться. 

— мы можем жить в одной комнате. нью-йорк, честно говоря, меня пугает. 

артур счастливо улыбается. 

совсем глупый мальчик.