я проснулся однажды утром и понял, что эти парни меня интересуют. они выглядят как те люди, которых упорно не могу найти среди творческой тусовки голливуда. charles leclerc — он будто бы молодой хью джекман с грустными глазами или у меня проблемы со зрением; в любом случае, хотел бы сыграть. oliver bearman и andrea kimi antonelli — не _ беззаботная молодость, вроде бы дети и вроде бы вынужденные быстро взрослеть. выбирать между миниатюрным монако, лондонскими дождями и тосканским солнцем конечно же сложно, но я обожаю разнообразие, потому что американских локаций в этой ролевой жизни было слишком много. могу вписаться в каноничную историю — кроссовер или ролевая по реальным людям; могу взять внешность в сюжет о гоночках, где мальчик заставляет девочку волноваться, попадает в аварию и надо выбираться из ямы эмоционально, или даже финансово; разные драмы в отношениях и не только. в конце концов, не постесняюсь признаться что обожаю все три мультфильма о тачках. ваш персонаж остаётся вашим персонажем — принимаю внешности самых разных национальностей, даже приветствую. детали, профессия, возраст, — это обсуждаемо. 

эм, даже не знаю, мне просто понравилась цитата. как-то раз мне попался замечательный damian hardung на глаза, который теперь мотивирует учить немецкий язык; личность очень интересная, поэтому опять могу выбирать между rpf и обыкновенной реалкой (или не очень обыкновенной), где из немца его можно превратить в британца, который учится в каком-нибудь оксфорде, носит свитера и пальто, охотится, ездит верхом. может быть, у него имеется титул и самые серьёзные намерения на жизнь, или наоборот, — ветер в голове. ему точно нужна девочка — простая или не очень, которая будет дополнять его идеальность или вставит мозги на место. какая-то немного студенческая, немного английская история. том холланд будто бы не нуждается в том, чтобы его имя писали латиницей; кто не знает тома, да? его образ я вижу примерно таким же, разве что без пустоты в голове. он для меня скорее грустный дружелюбный сосед, настоящий британский принц, иначе никак. может быть, кто-то из этих ребят — военный лётчик, а ваша девочка — медсестра, и мы устроим что-то в духе перл-харбора и первого стрелка. крис эванс видится мне в разных образах: задолбавшийся человек, например врач, адвокат, футбольный тренер или шеф-повар которого вы наблюдаете на этикетках специй и упаковках кухонных полотенец. когда-то энтузиазм в одном месте покоя не давал, но в сорок с лишним всё меняется. я обожаю его пару с альбой и готов думать для них сюжет, но могу рассмотреть и другие варианты. 

внимание! встречаются затравки на исторический контент _ антураж. вообще-то я люблю редкие внешности и возможно, тем самым мешаю самому себе, но ничего с этим сделать не могу. леонид бичевин — rpf / реал / историчка. могу отыграть актёра — это закрытая история, строгая конфиденциальность, приватный профиль в инстаграме и совершенно закадровая жизнь. можно подыскать красивую русскую актрису и устроить тайную жизнь. могу отыграть просто мужчину, которому идут костюмы — русской или другой национальности. в конце концов, сергей муравьёв-апостол или авторский персонаж из революционного периода. роман васильев — аналогично, от актёра до истории в духе любви советского союза. к слову, ангелина стречина тут почти обязательна. сергей новосад — просто ещё одно лицо, которое могу приспособить куда угодно. 

х в и л я    р а д і с н о    п л ю с к о ч е    т а    л е с т и т ь с я    д о    ч о в н а
м о в    д и т я    ц і к а в о    ш е п ч е    і    р о з п и т у є    в о н а
хто ти, човне?

шипами заколотое сердце кровоточит. в холодных невских объятьях наступает покой. смолкают голоса, гаснет свет едва пробивающихся лучей солнца [солнца здесь не видели давно]. мягко обволакивает и нашёптывает колыбельную, увлекая на дно — такое тихое, бесконечное, затянутое темнотой. наверху наведут суматоху, объявят в розыск, рассердятся, а ему всё равно. он больше никого не увидит. никого не услышит. повезёт, если в аду не сгорит. ведь грех — со своей судьбой расправляться так, как хочется.

[indent]
— за три шага до конца — 
детский смех откликается щекотной радостью в душе. солнце по-весеннему греет, пышным пурпурным цветом сирень покачивается едва заметно глазу, и трава переливается изумрудом — на самом деле мягкая, шелестящая еле слышно — ветер сегодня ленив, облака неподвижны словно бы. умиротворение одеялом ложится, согревает. до чего же любо и дорого стоять в стороне, смотреть на них, самых близких, самых важных; до чего же тяжело осознание того, что ответственность за каждую судьбу ложится на плечи. об этом припоминают при каждом удобном случае. об этом говорили с малых лет, отбирая палитру заляпанную красками и заставляя склонять голову над тяжёлыми книгами, какие порой из рук валились, пока донесёшь от книжного шкафа до письменного стола. он их, разумеется, любит. ведь невозможно не любить катеньку: вечно поправляет причёску, просит вплести то нежно-розовые ленты, то свежие цветы — матушка то и дело вздыхает, вульгарно, броско; а как иначе привлекать кавалеров? ей всё кажется, что одного взмаха ресниц и фигуры изящной недостаточно. софья алексеевна — добрая душа, дочери позволяет более положенного и осудительные взгляды со стороны своих уважаемых подруг получает. зато катенька трудом не брезгует, расставляет бокалы на столе, помогает маменьке на стол накрывать. будучи дочерью совершенно простых (пусть и служили покойной государыне екатерине алексеевне) людей, она замест прислуги неизменно суетится. «так экономнее, коленька», — подмечает, когда николай николаевич напоминает о том, что ей вовсе не обязательно заниматься тяжёлым трудом. невозможно не любить коленьку младшего: хотели ведь, назвать второго сына в честь отца (быть может, более схожести получится, нежели с первым), да только и второй, и третий не прожили дольше двух лет. похоронили, сперва под безутешные рыдания, после — под холодным, пустым её взглядом. и вот, четвёртый сын рождается — здоровый, крепкий, неугомонный с первых месяцев жизни. десяток мальчишке стукнул: гоняет вокруг стола спаниель по кличке «лапушка». спорить с тем, что это создание — лапушка, никто не осмеливался; стоило только заглянуть в большие, преданностью горящие глаза. лапушка тем временем хвостом виляет, звонко лает, не давая себя поймать и проскальзывая под стол, накрытый длинной скатертью. «коля, не смей лезть под стол!» — доносится строгий голос катерины — старшая сестра, не иначе. о здоровье коли молятся ежедневно, по сей день, кажущийся счастливым. невозможно не умиляться леночка с машенькой, которые сидят на одеяле посреди травы, надевают на своих кукол пышные платья очень сосредоточенно. леночка старше всего лишь на год, потому нет сомнений в том, что быть им лучшими подругами на всю жизнь. ни одного детского конфликта за ними не было замечено; в свете прозвали младших дочерей ангелочками, что весьма точно, как и кличка их домашней собаки. и разумеется, сонечка, залечившая раны матери после того, как ещё один ребёнок был опущен в гробу под землю. младшая, семь лет от роду — ходит за маменькой, норовя быть помощницей не хуже, чем самая старшая сестра. нрав удивительно спокойный до той поры, пока не просыпается в ней любопытство ко всему миру. часами способна наблюдать за букашками, листать энциклопедии на латыни, гербарии мастерить; свободно на разных языках говорит, нахватавшись от самого старшего брата. они все — любовь и боль его сердца. дети, родившиеся в крепком браке, которому позавидует совершенно любой человек. ежели напишут о них однажды книгу, то писатель не сможет найти какого-либо компрометирующего, непристойного факта. разве что писатель обратит особое внимание на е г о персону. александр николаевич раевский словно бы инородное тело в этой гармонии. 

— когда мы услышим радостную новость, мой дорогой сын? — позади голос отца, неизменно сдержанный, словно бы любая тень эмоции уничтожит его репутацию перед сыном. саша оборачивается. они стоят поодаль, достаточно, чтобы никто не услышал разговора. сегодняшний день, когда батюшка наконец-то дома (в их загородном имении), непозволительно чернить. тёплый, безветренный, совершенно подходящий для обеда в саду.   

— не торопите меня, отец. я не хочу совершить ошибку, — вежливо ответствует саша. 

это для всех остальных николай николаевич — хороший друг, свой человек, всегда тот же со старшими и равными себе. для всех, исключая одну-единственную личность в этом мире — его старший сын. 

— ты полагаешь, наконец совершить достойный поступок — ошибка? что же, позволь напомнить тебе о недавнем происшествии. 

саша невольно сжимает пальцы в кулак; на сей раз его терпения и выдержки хватает на несколько жалких минут. должно хватить примерно на всю жизнь. ему хорошо известно, о чём сейчас заговорит отец. 

— это была не ошибка, а проявление человечности, — выговаривает убеждённо, настолько что звучит дерзко — подобным образом говорить с родителем в этом обществе запрещено. — почему вы этого не понимаете? людей нужно воспитывать иными способами, а не розгами и непосильным трудом. они не животные. это люди... 

запинается и вовсе не потому, что получает заслуженную пощёчину — на глазах у всей семьи батюшка руки не поднимет; запинается, чувствуя пощёчину взглядом чрезмерно строгим, неодобрительным, рассерженным. этот взгляд преследует его в кошмарных снах. преследует всю жизнь. под этим взглядом воспитывался наследник княжеского рода и геройства, которое обязано стать его ярмом, наследием. сын — продолжение отца. единый способ, через который слава отцовская не умрёт. саша видит в с ё в глазах напротив. а собственные отчего-то наполняются влагой. нет-нет, этот человек более никогда слёз сына не увидит. пальцы впиваются в ладонь сильнее. 

— не забывайся, александр, — словно обращается к нему чужой человек. генерал. вовсе не отец родной. — ты ответственен за них. за каждого в этой семье. своим ослиным упрямством ты погубишь их жизни, и мою тоже. 

срабатывает безотказно. за спиной звенит детский смех. громко и весело лает лапушка. только маменька поглядывает в их сторону с некоторым беспокойством. срабатывает непременно. только саше отчего-то хочется исчезнуть. тяжесть давит на плечи. никому не понять, сколь больно пренебрегать своими убеждениями во имя других. во имя р о д н ы х. саше всё кажется, что на его месте должен стоять другой сын. 

— слышал, вы пригласили полину фёдоровну на обед. будьте покойны, батюшка, разве может сын желать смерти своему родителю, — его голос звучит сухо, безжизненно. а через несколько мгновений доведётся растянуть до режущей боли губы в улыбке, ведь никто из них не виновен в том, что саша таким получился. сашу все любят, кроме него самого и пожалуй, отца. пусть софья алексеевна твердит иное, — это её долг, убеждать в любви супруга к детям. 

такого как саша любить невозможно. 

— саша-саша! — коленька бежит навстречу, подпрыгивает и голову задирает — больно и несправедливо высок его старший брат.  — когда мы будем отрабатывать фехтование? 

саша улыбается против воли, опуская ладонь на светлую макушку. 

— никакого фех-хтования, саша обещал мне прогулку в лесу, — соня отталкивает брата и нахмуривает грозно брови, походя на своего батюшку, не иначе. 

— саша, ты же не забыл? ты обещал, что мы поедем вместе в город! — возникает вдруг катя, находя в опасности долгожданную поездку, в течение которой можно невзначай получить букетик цветов от сослуживцев брата или поглядеть на новые ткани в салоне модистки. 

— и как мне с вами быть, разбойники? 

саша улыбается.   

сашу (не)возможно любить. 

[indent]
— за два шага до конца —
она сидит с опущенной головушкой на софе около камина. потрескивают поленья в очаге уютно. пахнет сырым деревом, ещё свежим, только срубленным в лесу. библиотека полна книжными шкафами, пусть времени на чтение у князя раевского особо не находится, зато будет что передать детям. вечерами они проводят время здесь — каждый находит для себя занятие, каждый чувствует себя частью одной семьи. маменька вышивает, папенька находит время почитать и выкурить сигару, дети возятся с игрушками и лапушкой на полу. саша, ежели и присутствует, то чаще с младшими, нежели с родителями. отчего-то нарушать их умиротворение совсем не хочется. а ещё лучше — не присутствовать. у него — служба. иногда берётся за уголь и картон, сидя в самом тёмном библиотечном углу. сегодняшний вечер особенный: тишина стоит в библиотеке. детей разогнали по комнатам раньше положенного, после насыщенного дня на свежем воздухе. катерина увлекает себя французскими романами и ей вовсе не обидно от того, что не случилось долгого семейного вечера. лапушка на подушке подле камина сопит, — её не прогнали, ведь, нарушать идиллию точно не станет. идиллия крайне сомнительная. она сидит с опущенной головушкой, держа на коленях блюдце с чашкой чая. блюдце подрагивает. саша долго смотрит на эту неподвижную картину, лихорадочно перебирая в сознании темы для благопристойной беседы. «до чего вы прекрасны сегодня», — будет откровенной ложью. она прекрасна всегда, как любая представительница женского пола. саша не умоляет их достоинств. все женщины красивы и прекрасны. «хорошая была погода сегодня, не находите?» — сразу видно, что побывал недавно в англии, где святое дело — начинать о погоде. «не желаете коньяку к чаю? а я вот очень желаю», — и тогда можно будет объявить о разрыве помолвки, пусть оная и случилась покамест сугубо в узком кругу. общество подозревает, да только не имеет права говорить об этом открыто до официального заявления. покамест — слухи ползут по гостиным столичным. в отличие от дам, саша, как истинный джентльмен, побывавший в англии, употребляет после ужина французский коньяк. 

каждый член высшего общества знает, что подобная картина совершенно недопустима, неприемлема, если только молодые люди не располагают серьёзными намерениями. если только их родители не вздумали хитрить; что же, начиная от самого обеда в саду татьяна евгеньевна улыбалась весьма широко и хитро, как вылезшая из леса дикая лисица. не даром её волосы отливают рыжиной, а глаза — необъяснимым коварством. и каким только образом у неё получилось сотворить ангела? иначе полину не назовёшь. 

— александр николаевич, — робко начинает она, так и не дождавшись решительности от своего жениха, — вам неприятно моё общество? 

на сашу опрокидывают ведро ледяной воды. едва удерживается от рвущегося наружу недоумения, удивления. только глаза поднимает, прежде застывшие на стакане с коньяком в руке. неприятно? бедная девочка. до чего же ты её довёл! у него лишь один благородный выход: отрицать. никаких иных вариантов. за дверьми наверняка стоит отец, решивший устроить этакий экзамен, проверку на готовность и послушание. 

— полина фёдоровна... — столь же неуверенно, неспешно начинает, пытаясь на ходу подобрать верные слова. 

— нет-нет, не отрицайте. я вижу, и разве... думаете, сердце девичье не чувствует? вы очень далеко, александр николаевич, — её тоненький голос дрожит. её тоненький, столь безобидный для всех голос, гремит громом для него. паршиво то, что она в определённой мере не ошибается. саша впрямь, очень далёк от всех дел земных и смертных. 

— я сделала что-то не так? ошиблась? скажите мне, — смело поднимает глаза на него, оказываясь, пожалуй, решительнее. 

бедной девочке бог знает что вбили в голову. должно быть, вздор о том, что ежели жених тянет со свадьбой — причины серьёзные и скорее всего, в неугодной невесте. только саша невовремя теряется пуще прежнего. злость подступает на мать, которая наверняка дочь надоумила перед поездкой в гости. тем временем она останавливаться не собирается. знала бы мать, что дочь отчается и начнёт импровизировать. оставляя на столик блюдца с чашкой нетронутого чая, она бросается к нему. 

— александр николаевич, я вас очень люблю. вы так дороги мне! скажите, что я сделала не так и позвольте мне это исправить, прошу вас, позвольте... 

— господи, полина фёдоровна, что вы творите? 

тотчас же опускается на ковёр рядом с ней, замечая лицо, теперь блестящее от покатившихся слёз. ещё одна девушка плачет. ещё одна любит. картины мрачные: посреди густой дымки всплывает на поверхность озера серого белое платье. нет-нет, его любить никак нельзя. его любить всё одно что согласиться на смерть. сердце колотится бешено в груди. катя! катя, не оставляй меня! — отголоски прошлого, оставившего шрамы вдоль и поперёк. сплошные шрамы. а это создание ангельское сидит перед ним на коленях, трясётся и заливается слезами. что же ты наделал, саша? 

— успокойтесь, — платком шелковым смахивает её слёзы.  — откуда только вы это взяли? полина фёдоровна, не сомневайтесь в моей искренности. вы так же дороги мне. иначе мы с вами сейчас не находились здесь, наедине. 

ты же не врёшь, правда? 

— не плачьте, прошу вас. в ближайшее время о нашей помолвке будет объявлено. я не знаю человека, более достойного чем вы. 

саша в р ё т. 

сашу любить нельзя. 

[indent]
— один шаг до конца —
над петербургом нависают тёмно-синие, почти чернильные тучи — темнее вечернего неба. после итальянской оперы в большом театре остаётся осадок несколько тоскливый, столь гармонирующий с ветренным вечером. нева волнуется, тревожно ему что-то нашёптывает. великолепная ария пронзила душу и оставила с дырой, сквозь которую теперь ветер промозглый, совсем не весенний. он опирается руками в белых перчатках о холодящий парапет набережной, забываясь о течении времени. сегодня в большом красовались гвардейцы и он, разумеется в их числе, улавливая то и дело любопытные женские взгляды. дамы только и гадают, свободно ли э т о грустное сердце. господа только и рады избавиться от серьёзного конкурента. среди них бродил казанцев — единственный человек, какому саша искренне желает смерти. он как никогда гармоничен в женском кругу — внимание льстит, отравляет, позволяет иметь на стороне десяток внебрачных детей, от которых он, конечно же, отказывается. саша до сих пор понять не может, отчего же не потребовал сатисфакции. а быть может, прямо сейчас вернуться да потребовать? перчатку в лицо и делу конец? закрывает глаза, делает глубокий вдох, продолжая уверенно стоять на месте. его с детства обучали выдержке военной, а это неизменно вразрез с решениями безумными, губительными. не всё ли равно? саша своему воспитанию противится, но всё одно не может двинуться с места. быть может потому, что знает — она скоро придёт. она смотрела на него со сцены испепеляющим взглядом. она т о ж е желает ему смерти, как он — проклятому казанцеву. не ошибается, вскоре слыша приближающиеся шаги. 

— хотела посмотреть в эти бесстыжие глаза ещё раз. 

у неё смуглая кожа и чёрные, вьющиеся волосы. родинка над губами, глаза цвета переспелой черешни. итальянка, не даром состоящая при итальянской труппе. полагается, что артисты — слой общества более низкий, а катрин то мнение не разделяла. катрин безумно любила театр и всё возвышенное. катрин его понимала, за что заплатила цену слишком большую. 

он был нежеланным гостем. 

он был неподходящим женихом. 

он отравляет ум нашей дочери.

— как вы смеете здесь появляться? — кажется, взгляд чёрный убьёт быстрее пули. кажется, женщины тоже могут вызывать на дуэль. — я надеялась, что вас никогда не увижу. не здесь. после всего... 

— поверьте, мне тоже больно! — сдерживаться более невозможно, душа горит изнутри. — я не могу жить и дышать в этом городе... 

— так задохнитесь же наконец! 

молчание долгое, вязкое, липкое. саша не обижается. даже не задевает. 

— если бы не вы, ничего не случилось. она жила дальше, пусть с этим человеком, зато жила. живая или мёртвая — что лучше? 

— этот человек не был ей верен. вам ли не знать, что он делал. 

— конечно, и вы решили, что смерть её спасёт. она никому не досталась, до чего же простое решение. 

пальцы снова сжимаются в кулак и впиваются в кожу. ударить женщину — слишком, особенно для него; но в эту секунду рука еле сдерживается, чтобы не подняться. будь на её месте мужчина или чёртов казанцев — попрощался бы с жизнью, а саша, очевидно, со свободой. 

— не могу поверить в то, что она хотела... она же, дурочка, любила вас. а вы убили их. теперь вам хватает наглости жить обычной жизнью. 

она собирается уходить. саша делает резкий шаг навстречу, совершенно ошеломлённый. 

— что значит «их?»

ответ услышать боится. 

гром гремит в почерневшем небе. едва разборчивы черты лица напротив; различает только губы, искривившиеся в ухмылке. 

— вы настолько жалок, что она сохранила эту тайну. за вашу честь боялась больше, чем за свою. живите с этим, господин князь раевский. 

земля под ногами содрогается под очередной раскат грома, под очередной гулкий удар сердца. голова идёт кругом и саша удерживается за спасательный парапет, пока та женщина растворяется миражем в темноте. 
[indent]
/ конец — это предел, завершённость, последняя грань в пространстве или во времени. /
беснующаяся нева манит своими волнами, обещая поймать, положить на дно и схоронить надёжно. играет озорно-коварно с маленькой лодочкой, никак не собираясь её потопить. ей нравится и г р а т ь. заигрывать с чьей-то жизнью; топить корабли и целый город. он смотрит на неё совершенно равнодушно. он ничего не ощущает, не чувствует — ни боли, ни горя, ни печали, ни проклятой ответственности за жизни, которые сейчас наверняка греются около очага. холод на пару с ветром взбешённым его захватывают в тиски; темноте бесконечная манит-манит-манит. 

ты же сделала это, тогда почему я не могу?   

катя ушла — он следом. на его место придёт николай — следующий наследник, достойный наследник. отец вздохнёт с облегчением, будет гордиться новым старшим сыном. саши быть здесь не должно. не в мире, где более нет её. последнее осознание молнией пронзает, а остальное — в тумане, притуплено. 

больно не будет — обещает нева. 

саша закрывает глаза и падает, доверяясь. 

вот вы и услышите радостную новость батюшка. 

думаете, сердце девичье не чувствует?

так задохнитесь же наконец!

саша проваливается глубже, не сопротивляясь, а покорно отдаваясь, уходя на дно. оказывается, смерть — это совсем не страшно, особенно когда жаждешь её. смерть — это избавление для всех и для него самого. всем станет легче. смерть — это ключ. двери распахиваются приветливо. раз, два, три — нечем дышать. раз, два, три — темнота проникает в сознание. последнее что видит в яркости красок — лицо румяное, сияющее радостью и ленты развивающиеся на ветру. 

мы скоро увидимся, катиш. 

[indent]
* * * 
а каково оно, оказаться на том свете: то ли в раю, то ли в аду? однажды саша непременно рассказал бы, но проблема в том, что оттуда не возвращаются. всегда думалось, что голова болеть не должна. никакой боли, кроме испепеляющий, верно? а может, ада вовсе не существует? а может, он выглядит совсем не так, как воображалось? словно сквозь толщу воды, что весьма соответствует событиям, то и дело пробивались чьи-то голоса, какие-то дивные звуки, в конце концов — тишина. единственная боль поселилась в голове, а ещё тело ломит так, будто захворал. под собой ощущается нечто мягкое, однако не такое пространное как бесконечная глубина реки. кто-то касается его слипшихся волос и это вдруг ощущает особо остро; всё существо вопит о том, что пора бы открыть глаза.  он настолько убеждён в том, что получилось умереть, даже не допуская мысли о том, что его вполне могли вытащить из невы да вернуть к ненавистной жизни. худшее развитие событий, не иначе. худшее. он открывает глаза и видит перед собой картинку весьма размытую. откашливается первым делом в едва ли знакомое лицо и мигом улавливает непонятный, слишком чужой аромат. в аду странно пахнет. а разве могли самоубийцы оказаться в раю? разве что, самоубийцы-мученики. 

кажется, здесь даже говорят на русском. только саша всё одно не разбирает этого короткого, такого очевидного и понятного вопроса. неужто в высших инстанциях его персоны не знают? 

несколько секунд тяжело дышит — снова дышать полными лёгкими — непривычно, необыкновенно. 

— скажите... я наконец-то умер?.. я в аду... или в раю? — едва выдавливает из себя сиплым голосом единственный вопрос, который мог его беспокоить. 

а через несколько секунд его взор начинает расширяться. окидывает глазами пространство вокруг себя: весьма непонятное и странное, будто ему снится нелепый сон. кажется, он находится в комнате, о чём свидетельствуют стены и подобие мебели. кажется, здесь даже есть окно. кажется, здесь находится ещё один человек, а не представитель рая или ада — не имеет значения. у саши срабатывают инстинкты самосохранения, что весьма противоречиво учитывая недавнее пылкое желание покончить с жизнью раз и желательно навсегда. он подрывается, кажется, с дивана и отскакивает назад. 

— извольте, а вы кто? — голос прорывается. — что вы со мной сделали?! — рука невольно хватается за эфес сабли, какая находится всё ещё при нём. быть может, следовало идти ко дну избавившись от оружия; зато дополнительный груз гарантировал успешное завершение. глаза красные пекут невыносимо. картинка до сих пор нечёткая, будто краски на картине от воды потекли. в стороне раздаётся котячье мяуканье и саша решает, что место сие особо небезопасно. 

— что это за место? что вам нужно? вам следует знать, сударыня, мой отец настолько ненавидит меня, что откажется выплачивать какой-либо выкуп. денег вы не получите, — заявляет со всевозможным княжеским достоинством. 

может быть, за ним шпионили. может быть, итальянская сопрано решила лишить его жизни более изощрённым способом. глаза у неё ведьминские. 

— она вас подослала? — прищуривается, сильнее сжимая украшенный драгоценными камнями эфес. — что же, я готов с ней говорить, ежели мы побеседовали недостаточно. 

но кажется, никакой ведьмы-итальянки здесь нет; когда слышатся чьи-то шаги и появляется ещё один силуэт, саша решает действовать решительно — со всей ловкостью офицерской вынимает саблю, собираясь защищаться. 

— не приближайтесь! 

его отчего-то не устраивает тот факт, что на жизнь покушаются другие. разбираться со своей жизнью может лишь он сам и никто более; чем отчаяннее всматривается в эти два силуэта, тем сильнее они размываются. 

— вы можете объясниться или я буду защищаться, господа, — столь убеждённо, чтобы никакого сомнения не возникло. 

добро пожаловать на тот свет, александр николаевич.

s a y    s o m e t h i n g   before   i    k n o w    w e    l o s t    o u r    w a y b r e a k    t h e    s i l e n c e    b e f o r e    t h e    w o r d s    t h e y   get away он выходит на станции метро «площадь восстания», неторопливо оглядываясь по сторонам и пряча замёрзшие руки в карманах серого пальто. приглядывается, проникается, привыкает очутиться посреди потока толпы совершенно обычным. он всего лишь чей-то сын, муж, несостоявшийся отец, — человек с бесконечным списком неисправностей и грехов. обыкновенный любитель крепкого кофе без сахара и джазовой музыки. его обыкновенное лицо в этой стране мелькает настолько нечасто, что  всем впрямь наплевать. надписи из кириллических букв на рекламных плакатах, вывесках, афишах кажутся чужими и отдалённо родными в одночасье. мужчина в клетчатой рубашке под великоватый плащ и очках круглых да с усами забавными, походит на одного из тех персонажей советского кинематографа, который каким-то образом оказался частью детства — почти несуществующего, фантомного, оживающего едва-едва разве что здесь. «выход в город // way out» — два родных языка маячат на табличке, стрелкой, указывающей прочь, прочь, туда, где мокрый асфальт пахнет осенью. он прищуривается от света солнечного, пробившегося сквозь расплывшиеся тучи. «пирожковая, срочное фото, копицентр, стокманн — удачная покупка!» — набор бессвязных слов, словно в детстве сидя на заднем сиденье автомобиля, норовишь прочесть все мелькающие вывески. в отдалении звенит трамвай, завывает музыканта уличного скрипка, перекликаются люди, подъезжают автобусы к остановкам, заклеенным всяческой рекламой. запах прошедшего дождя и нагретых зданий мешается с пирожками яблочными, пышками и сочниками творожными. он бы отдал все доллары из бумажника не разменянные за подрумяненные бока и обилие корицы в яблочной начинке; а может быть, ему непременно захочется с чёрной смородиной или тыквой с мёдом — ему всего и сразу хочется, когда растворяется в потоке самых обычных людей.  — молодой человек, нормальные люди отдыхать ездят в ниццу, на крайний случай — мальдивы. а у нас здесь переменная солнечность, — раздаётся голос за спиной, на который он оборачивается мигом.  условились встретиться напротив выхода из метро. ему давно не одиннадцать, даже не семнадцать, чтобы мчать из института в аэропорт. он способен наконец-то забронировать номер в отеле и поймать такси, потому что она признаётся честно — никакой домашней еды и заботы. «это так по-европейски», — шутит он, крепко держащийся за шаблонный образ русской женщины, которая «и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет». губы, впрочем, невольно в улыбке широкой, почти что солнечной тянутся. делает шаг навстречу, раскрывая свои широкие объятья. он снова здесь.  агния петровна ростом не удалась и шутит о том, что хотя бы в этом они схожи. тем не менее, ей приходится несколько приподняться, дотянуться. она, может быть, и тянется вечно за книгами на стеллажах в библиотеке, просит о помощи продавцов в супермаркетах, таскает стремянку по всей даче, чтобы собрать с дерева яблоки или черешню, зато её академическая аура имеет весомость. студенты — бояться, коллеги — уважают. научный сотрудник в физико-техническом имени а. ф. иоффе, доцент, воскресный писатель — потому что письмом занимается по воскресеньям, не находя иного времени. совершенно обаятельная, красивая и одинокая женщина, за которой до сих пор не прочь приударить какой-нибудь академик. возраст на её лице едва отпечатывается, пусть и зовёт себя необратимой старушкой. глаза у неё бесконечно добрые и пожалуй, именно эти глаза достались ему. только этот маленький секрет известен слишком узкому кругу.  ретт смотрит на неё и отчего-то молчит. за последний год ни слова на русском он не произнёс. она, разумеется, говорит на многих языках свободно, только всё одно сияет, когда слышит его старательно произнесённые слова, вымученные твёрдые согласные, непривычную жесткость. она знает, что её сын вовсе не тот, кто стабильно мелькает по американскому тв, кто успел обрести славу гениального переводчика и переговорщика. ему, как никому другому, идёт французский и английский, потому что сливается с мягким голосом и контрастирует с «железным» образом. а он, словно впадая в детство, в свои одиннадцать лет, ни  слова произнести не может.  — мне обязательно отвечать на русском? — осторожно уточняет, выгибая бровь.  — да, иначе не получишь пирожок, — улыбается довольной, горделивой и сугубо материнской улыбкой, прежде чем похлопать его по плечу и направиться в сторону пешеходного перехода.  они отправятся в du nord 1834, где стоят неприметные столики на свежем воздухе, ещё в работающем летнем кафе. он закурит pall mall привезённые из вашингтона, сидя спиной к уличному движению и греющему солнцу, пока где-то на кухне варится для них кофе. тогда она поймёт, что длинный путь через пол земного шара осуществлён не ради прогулки по таврическому парку.  этот мальчик до сих пор ездит на каникулы к ней, словно в мире больше не существует людей, способных поделиться годным советом.  — почему ты ушла? — вопрос вне контекста, пока стряхивает обгоревшие частицы в пепельницу.  — знаешь, мне иногда кажется, если ушла ты — я тем более уйду, — он упрямо говорит на английском, стараясь не замечать её слишком въедливого взгляда.  — ты сильнее меня, не забывай, в тебе течёт кровь твоего отца, — агния петровна нежданно переходит на французский, решая с ним поиграть. в его детства она подобные игры обожала, задавая вопросы, которые сбивали с толку до мальчишеских слёз; меняя темы от простых к чертовски сложным; переключаясь между языками, будто листаешь быстрыми нажатиями на кнопку телеканалы. она норовила вырастить чёртового гения из какой-то злобы и духа соперничества, ведь где-то за океаном существовал человек, растерзавший её душу в клочья.  — да, он не забывает об этом напоминать, — ретт горько усмехается. — особенно когда называет чёрной овцой и просит хорошо себя вести, — поднимает на неё взгляд, уверенный в том, что мама иронично закатывает глаза к небу.  — девушка, — она легко взмахивает рукой, обращаясь к официантке неподалёку, — принести нам пожалуйста ещё виски, самое дорогое какое у вас есть. этот молодой человек сегодня платит, — улыбаясь лукаво, агния петровна приосанивается, устраивает локти на круглом столике и проводит весьма оценивающим взглядом официантку — та улыбается располагающе мило. может быть, потому что молодой человек тоже довольно милый.  — у тебя до сих пор не было романа на стороне? мог бы немного развлечься, — её идеально подчёркнутые брови загадочно взлетают, на что ретт реагирует молниеносно, качая головой.  — мама, я женат, — наконец-то выговаривает по-русски, не зная куда запрятать отчаянно выдающий акцент.    — правда? говорят, твоя жена не носит кольца, — взгляд падает на его руку. все знают, что ретт фицджеральд женат и все знают, что задавать лишние вопросы не следует. ретт носит обручальное кольцо — оно ему помехой не приходится вовсе.  — ты же знаешь, она не может.  — я знаю, что этот брак — глупость, как и многие идеи твоего отца. зачем же было мучить бедную девочку?  и правда, зачем, ретт? он смотрит на неё долго, прежде чем глубоко затянуться. горько. горько. туманно. благие намерения оборачиваются пытками, а врата рая оказываются вратами в ад.  — я хотел защитить её, — сиплым голосом, боясь признаться, — я хотел многих защитить, знаешь? погибшего друга, расстрелянных переводчиков, американских граждан, которые то и дело оказываются у террористов под прицелом. только это явно... не моя сильная сторона.  пепел осыпается. люди за соседними столиками оживлённо разговаривают. в стороне шумит невский. пахнет г о р ь к о и сыростью стен.  она наклоняется к нему, выхватывая недокуренную сигарету.  — а ещё, у меня нет рублей, так что этот молодой человек заплатить на сможет, — откидываясь вальяжно на спинку стула.  — от одного до десяти, как сильно болит?  — пожалуй, на все одиннадцать.  знаешь, дорогая, всё пошло не по плану.

[indent]
N O W    I ' M    H E R E    / /    N O W    Y O U ' R E    T H E R E
из окон зала для брифингов открывается чудесный вид, который непременно упоминает каждый агент недвижимости составляя объявление о продаже. на противоположной стороне 21 северно-западной улицы — маленький, зелёный сквер, теннисный корт, несколько исторических памятников и наследий, какие непременно расставлены напротив окон почти что каждого государственного здания в этом городе. на вирджинии авеню — автобусная остановка, где постоянно приезжают и уезжают люди — этот процесс почти что гипнотический. на окраине дороги озаботились клумбами, вскопали влажную землю, усадили свеженькие тюльпаны и прочие символы наступившей весны. весна — это когда льды оттаивают, только отчего-то в его душе до сих пор ледниковый период и никакие тюльпаны не спасают. сегодняшним утром охранник морис не удержался — опустил руку на плечо, уверяя в том, что «всё обойдётся, приятель»; почти что веришь, вспоминая какой непростой жизнью живёт морис, выросший в семье иммигрантов и пытающийся дать своим детям лучшее американское будущее. разумеется, всё будет хорошо, осталось только вспомнить, отчего же у тебя всё плохо. 

миссия оон в ливии проваливается? первый помощник секретаря министерства иностранных дел — необратимый козёл? головная боль после почти что суточного перелёта? нет-нет, следует осмотреться по сторонам. дрожащие руки? дождь за окном? ограждённый на ремонт парк и раздражающая техника, которая то и дело шумит во время брифингов? неисправная связь, когда происходят важные видеозвонки по защищённым линиям? нет-нет, копай г л у б ж е. тобою снова недовольны? предатель, который не поддержал семью? ты думал, что так будет лучше? вот оно! 

— мистер фицджеральд... мистер фиц.... господин заместитель, вы меня слышите? — этот голос упрямо пробивается сквозь толщу его мыслей, сгущающихся на самом дне, где т е м н о. щелчок в сознании заставляет поднять непонимающий, пустой взгляд — на мгновение, прежде чем он схватится чистым, выразительным малахитом.  — просто... вы не пьёте холодный кофе. 

джим достаточно милый для того, чтобы озаботиться даже столь мелким вопросом. впрочем, он знает получше любого в госдепартаменте, что остывший кофе отправится в раковину или унитаз; тогда его усилия совершенно бесполезны, а ведь он каждое утро тратит десять драгоценных минут на то, чтобы спуститься в dunkin’ и собрать этакий брифинговый набор из кофе и пончиков в сахарной глазури. разве ему строго-настрого запрещено разбалтывать о том, что пончики предназначаются третьему человеку в департаменте. и этот человек прямо сейчас смотрит на него одним из самых холодных взглядов, какой мог изъять из своего комплекта. 

— продолжай, — ретт повелительно взмахивает рукой и неторопливо подносит картонный стаканчик к губам. может быть, где-то на кухне найдётся дорогая кофемашина с десятком новых, прогрессивных функций, ему не позволяет совесть изменить старой-доброй привычке запивать горечь утра дешёвым напитком и заедать порцией сахара — так было всегда, так будет всегда. 

и всё же, что тебе не даёт покоя?

— мы говорили о наборе стажёров перед поездкой в женеву. будет очень много работы и очень мало времени на подготовку. 

— здесь не курорт, правда? — стреляет однозначно-строгим взглядом исподлобья, вынуждая джима разве что послушно кивнуть.  — если они не способны учиться в процессе, такие нам не нужны, и правительству тоже.

— в таком случае, пожалуйста, ознакомьтесь и решите, кто же из них нужен правительству, — стараясь звучать как можно менее язвительно (что недопустимо в этой комнате, в этой святая святых — офисе), он опускает перед реттом тщательно подготовленный список. 

впрочем, джим знает, что ему простится. ему позволено. иногда ретт впрямь не способен указать на человека более близкого, чем собственный помощник, планирующий каждую секунду его жизни. 

его взгляд вскользь проходится по именам, — разумеется, существуют досье, резюме, целая база — и он готов приняться за рассмотрение, только цепляется за череду буков слишком знакомую. вспыхивает стойкое ощущение, будто это и м я слишком хорошо знакомо. перечитывает несколько раз, прежде чем уверить себя в том, что ошибки здесь быть не может; никто не мог ошибиться в написании имени настолько, чтобы вышла «аврора ван холт». 

— эта студентка подалась сама? — вырывается против воли, пока пальцем указывает на строчку. джим мимолётом заглядывает в список, который знает наизусть, как и каждого кандидата. 

— нет, кое-кто попросил включить её в список предварительных кандидатов, но... вряд ли мы будем отправлять ей приглашение на встречу. желающих очень много.

ретт смотрит на джима несколько секунд совершенно непонимающе, словно подобного вывода тот допускать категорически не имел права. откидывается на спину стула, продолжая удерживать напряжённый зрительный контакт. 

— отправим. если кто-то её рекомендовал, значит она того стоит. 

она того стоит. 

она стоит всего.

вот, что тебя беспокоит, ретт фицджеральд. 

проклинать троекратно следует этот день, когда он впервые решил свернуть в неправильную сторону; вовсе не в сторону собственного кабинета, а в сторону лифта, — на выход, прочь, прочь. а быть может, таким образом распорядился сам боженька (это у него явно от православной матери), помещая в пекло пробки, растянувшейся по доброй половине 14-й улицы. возвращаясь после восьми вечера едва ли угодишь в безысходный автомобильный застой. ретт даже не задумывается о том, что для него возвращаться д о м о й так рано совершенно нетипично; не задумывается о том, что кто-то подстраивается под его персональное расписание, дабы эта (совместная) жизнь сделалась несколько комфортнее. он всего лишь барабанит пальцами по рулю в такт дождевой дроби — вашингтон в дожде, ожидается похолодание, и сердится на придурка, который решил посреди пробки пойти на обгон. другой придурок тормозит слишком поздно, заставляя затормозить слишком резко и рука сама собой ударяет по кнопке сигнала — тот звучит во всём великолепии раздражения. 

в конце концов, наблюдая за стекающими каплями по лобовому стеклу, он медленно и размеренно выдыхает; его плечи расслабленно опускаются, а в голове звучит голос. надо признать, об этом голосе он думает ровно с того момента, когда буквы сложились в полное имя. впрочем, об этом голосе, об этой фигуре, об этих карих глазах и веснушках вперемешку с маленькими родинками он думает постоянно. непозволительно постоянно. 

ретт неизменно полагал, всю свою жизнь сознательную, что обладание машинально гарантирует право пользования, да только существует одно-единственное исключение: он будто бы обладает, но пользоваться не может. 

в тот день шёл дождь. 

☂‧₊˚ ☁️⋅♡𓂃 ࣪ ִֶָ. t h i s    f e e l s    l i k e    e v e r y t h i n g / i need / если бы ретт пользовался навигатором, роботизированный женский голос мягко подметил бы: вы должны были сто метров назад повернуть направо. только ретт не пользуется навигатором, ведь после вступления на должность пресс-секретаря госдепартамента, оставляя позади песчаную пыль, пустынное солнце, взрывающиеся мины и чёртовы кактусы со всяческими скорпионами и ядовитыми пауками, он отпечатал карту вашингтона в собственном сознании. никакие навигаторы ему не нужны; его сердце — само себе навигатор, правда иногда довольно коварное. руки сами собой вращают руль, якобы выбирая наиболее выгодный путь, ведь опаздывать ежели позвали в гости, совершенно некультурно. особенно если инициатором становится семья твоей невесты. особенно если твой отец то и дело напоминает об акциях компании, которые не дай боже упадут в цене. особенно если делаешься средоточием всеобщих возложенных надежд по собственной воле. ведь не перестанут летать отцовские самолёты, если ретт откажется, верно? только ретту почти что всё равно после того, как психотерапевт вытащил его из омута с распространённым названием «птср», и надо сказать, последствия следами вязкими, грязными до сих пор тянутся. ему снятся мёртвые тела — на этом не построишь счастливой семьи, разве что счастливую карьеру, позволяющую ночевать на рабочем столе или диванчике в углу. ретту почти что всё равно — его отношения сводились к банальным физическим потребностям, когда секс становился приятной разрядкой, всё остальное — ненужные детали. «ты в монахи уходишь?» — поинтересовался однажды сэм, который до сих пор летает на истребителях и не упустит возможности последним похвастаться. тогда, наверное, ретт впервые задумался о том, что секса в его жизни может вовсе не быть. ерунда // мелкая жертва, в сравнении с геройской миссией спасать мир и отцовские акции, верно? «нет, чувак, всегда можно договориться!» — упрямствовал сэм и тогда появился брачный контракт, гарантирующий обоим сторонам с в о б о д у. ретт продолжает ехать весьма сомнительной дорогой, снижая скорость и пропуская школьников, перебегающих дорогу по лужам. дворники то и дело сметают горсти дождевых капель; ведущая прогноза погоды сообщает, что дождь не собирается прекращаться в ближайшее время; и пока какой-то неуклюжий ботаник собирает перед его автомобилем разлетевшиеся книги, ретт засматривается на одинокую фигурку в стороне. она появилась в его жизни сравнительно недавно — на самом деле всегда была, только ретту не сиделось на месте, не сиделось д о м а; ему только рассказы от домашних перепадали, в которых мелькало имя а в р о р а. теперь говорят, аврора заметно выросла. аврора больше не девочка, а скорее девушка заканчивающая старшую школу. впрочем, недостаточно подросшая для того, чтобы пялиться на неё неотрывно. на мгновение ретт опускает взгляд, отдёргивает себя, чувствуя покалывание подрумянившихся щёк — следует сбавить нагрев салона. следует держать себя в руках. только всё одно замечает, как делает она неуверенный шаг вперёд и отскакивает обратно, точно котёнок воды боящийся. он понимает, почему сердечный навигатор выбрал эту дорогу. её оставили под дождём совершенно одну, что совершенно недопустимо. пусть между ними пропасть в шестнадцать лет, всё одно паркуется на обочине и хватает зонт с заднего сиденья. направляясь в её сторону, он замечает ещё одного неуклюжего школьника, которому захочется всерьёз навалять — кажется, манерам пацана никто не учил. он замечает, как она падает и срывается с места невольно, напрочь забывая о краснеющих щеках и чувстве стыда. в иной раз этот парень не отделался бы незаметным побегом; дело в том, что ретт замечает кровь на чужой коленке и его сердце разрывается той самой миной посреди кактусов.  — аврора!.. ты в порядке? — держа над ними раскрытый зонт, опуская взгляд обеспокоенный и понимая довольно быстро, что порядком назвать это сложно.  мистер ретт. верно, тебе положено оставаться мистером реттом, будто соседом, продавцом из ближайшего минимаркета или школьным учителем, не более того. — утром было солнечно, — замечая совершенно неподходящую обувь под переменившуюся погоду. никто не способен её предугадать наверняка, потому ретт силится улыбнуться бодрее. надвигает увереннее зонт в сторону авроры, не чувствуя, как промокает рубашка. он вовсе ничего не чувствует, помимо какого-то увлечения, проникновения, и боли за разбитую коленку.  — ненавижу морепродукты, — он морщится, качая головой и впрочем, говоря правду. не только лобстеры становятся причиной не особенного желания; чем следует заниматься на таких вечеринках?  всё меньше хочется возвращаться в машину и ехать дальше. она улыбается — он замирает глупо, не решаясь улыбнуться столь же широко, разве что уголки губ растянуть. она улыбается до того красиво и очаровательно, что его душу топит нежная весна. до этих ямочек безумно хочется дотронуться подушечками пальцев — только это, совсем уж безумие.  ради этой улыбки стоило бы захватить ещё десять зонтиков с собой. — конечно, ведь у меня есть не только зонтик, — произносит загадочно, отводя взгляд в сторону машины.  — идём, — не замечает, как берёт за руку, — не будем торопиться, обещаю.  он усаживает её в машину, до последнего старательно удерживая над ней зонт. прикручивает радиоприёмник и находит аптечку — необходимый предмет для каждого салона. в его салоне между тем пахнет еловым ароматизатором, потому что иногда он впрямь мечтает отправиться в лес и затеряться в нём надолго.  — скажем, что виноваты пробки, — улыбается слабо, расстёгивая набитую туго красную сумку с белым крестом.  — повернись ко мне, это никуда не годится, так не должно быть, — почти что командует, ожидая, когда указание будет исполнено.  удерживая бережно пальцами её коленку, осторожно промокает царапины спиртовой салфеткой; насколько позволяет положение, склоняется, сосредоточенно смахивая всевозможные пылинки.  — а ты любишь лобстеров? — решает вспомнить о них, так как раствор хлорогексидина неприятный и должно быть, доставит массу неприятных ощущений. ретт дует на её рану старательно, будто это хоть сколько-нибудь поможет.  — мне больше по душе бургеры, большие и сочные, ну знаешь... настоящие американские бургеры. там, где я пробыл всё время после университета и военной академии, не было лобстеров из духовок, — поднимая на неё взгляд, улыбается наконец-то чуть шире.  может быть, как человек взрослый / старший / разумный, не должен был вовсе садить ещё школьницу в свою машину и заниматься чем-то подобным, как обработка разбитой коленки. может быть, не должен был чувствовать всё, что почувствовал, касаясь ещё нежной кожи пальцами.  чуть приподнимая её ногу, он мастерски накладывает бинт, решая, что одним пластырем не обойтись. осматривает удовлетворённо проделанную работу, прежде чем поднять взгляд. не следовало этого делать — поднимать взгляда, встречаться с карими глазами, походящими то на густой чёрный шоколад со смесью красного перца, то на омут, в котором рискуешь увязнуть. ретт замирает, продолжая удерживать за оголённую подколенную ямку.  это, вообще-то, преступление.  против совести и закона. приходя в чувство, он быстро запаковывает аптечку и хватается за руль, осознавая отчётливо, что следует куда-то двинуться. следует сменить обстановку. следует переключить волну мыслей.  — ты голодная? что, если мы поедим сегодня не лобстеров, а что-нибудь другое? готов поспорить, на сегодняшней вечеринке не будет кока-колы, — ей-богу, будто все школьники обязаны любить этот газированный напиток смерти. впрочем, ты его любишь, как и все нормальные американцы.

[indent]
но я же хотел как лучше, я же всегда хотел как лучше.

он чуть ли не плачет за рулём, моля бога двинуть этот затор с места или поверить в его собственные благие намерения. 

из гаража ретт переступает порог дома (дома ли?), оказываясь в семейном фойе, куда порой заходить несколько уютнее, нежели в огромный зал с громадной люстрой и ротондой прямо по курсу, где красуется никем ещё не тронутое фортепиано. делает несколько шагов вперёд, бросает рядом с дверью коморки свой рабочий рюкзак — и пусть человеку его уровня положено носить какую-нибудь сумку от bottega veneta, ему целиком наплевать. а потом улавливает шум, доносящийся с большой кухни — ещё несколько шагов и поворот налево. в доме пахнет свежей выпечкой, талым сливочным маслом, шоколадом. сперва он позволяет себе подумать о том, что домработница решила устроить им сюрприз — мысль до того глупая, что ему бы следовало немедленно отправиться за таблеткой снотворного и в постель. чуть нахмуриваясь, весьма осторожно и неспешно подходит к повороту на кухню, останавливаясь в арочном проёме. 

а ты не знал, что твоя жена любит заниматься выпечкой?

из больших наушников льётся достаточно громко (чтобы расслышать) музыка skillet и он понимает, что о музыкальных предпочтениях жены осведомлён столь же посредственно. впрочем, ты собирался одарить её безоговорочной свободой, не так ли?

отчего-то взгляд мигом цепляется за листок на столешнице и слишком заметный логотип, — то, о чём ретт думает весь чёртов день. за разглядываньем анкеты не успевает заметить, как аврора замечает его самого. хотелось бы выглядеть не настолько страшным, но ему давно пришлось смириться с тем, что впрямь нагоняет ужас своей персоной. осматривает её предельно внимательным взглядом, толком не соображая для чего это делает. у неё влажные волосы, забавная пижама и голые ноги. по крайней мере, она теперь целиком совершеннолетняя. 

— я вернулся домой, вероятно, — отворачивается, дабы сдержать столь обыкновенный жест, навеянный желанием смахнуть крошки с её губ.  — а ты здесь хорошо проводишь время? 

однажды он поклялся, что не станет помехой в её жизни к чему-либо. а вопрос сам собой рвётся наружу почти что из искреннего интереса. прозвучит как желание контроля? как недовольство тем, что она делает? ретт всё боится быть неправильно понятым. 

молча кивает, а потом тянется за листом бумаги чёртовым.

— кофе пить на ночь... — произносит, невозмутимо замечая пятно и чуя аромат, исходящий из её чашки; однако порыв авроры заставляет запнуться.  — вредно, — столь же невозмутимо фразу заканчивает, делая всё возможное, чтобы она не смогла забрать эту б у м а ж к у. 

— правда? может кей-кей отправила за тебя заявку? — даже не собираясь нарушать расстояние между ними, напротив склоняется в её сторону, норовя в глаза заглянуть. 

но через несколько секунд выпрямляется, чтобы не оказаться побеждённым в этом противостоянии. 

— мы будем работать вместе, — столь же спокойно сообщает он, в очередной раз проходясь взглядом по отпечатанным строкам и пустым полям.  — это очень хорошая возможность для тебя, не надо из-за меня уничтожать своё будущее, — в конце концов, именно о её будущем ты пытаешься печься всё это время.  — тем более, кто-то половину дела сделал за тебя и каким-то чудесным образом ты оказалась в списке. полагаю, кое-кто в университете к тебе неравнодушен.

он смотрит на неё пристально, прежде чем протянуть руку и отдать испорченную бумагу. 

— я серьёзно, аврора. если тебе придёт приглашение на собеседование, не отказывайся. это будет очень хорошее вложение для мира во всём мире. 

мог бы звучать более дружелюбно!

на этом следует отправиться в свою комнату, оставить её в покое, не маячить перед глазами напоминанием о том, что не такая уж свободная жизнь. но ты ведь можешь делать что угодно, ты можешь не приходить домой, ты можешь веселиться, ты можешь покорить этот мир, аврора. но ты, почему-то, стоишь здесь. ретт, наверное, слишком устал. иных оправданий не подобрать тому, что начинает медленно снимать пиджак и раскладывает на спинке высокого стула около мраморного «острова». печенье пахнет аппетитно. 

— у нас есть что-то... в холодильнике? 

нарушение второго раздела, пункта б. нарушение выдуманных собою же правил. сигнал alarm должен орать в голове и слепить красным светом, но ретт совершенно спокойно оборачивается в сторону авроры. 

— что-то похожее на ужин, я про это, — добавляет несколько неуверенно; собственный голос слышать удивительно _ непривычно. завтра всё пройдёт, верно? 

будто аврора должна следить за холодильником. будто она хоть что-то должна ему, этому дому и этой семье. 

ретт ослабляет галстук, опускается на стул, откуда удобный обзор на кухонное пространство открывается. отстукивает пальцами по гладкой столешнице тихий ритм, глядя на тарелку с ароматным печеньем — настолько ароматным, что рука сама собой тянется за ним. следовало прописать в договоре пункт о неприкосновенности печенья. во рту шоколадная крошка мягко рассыпается, подтаивает, будто мамино печенье из его детства. уголки губ дрогнут, прежде чем растянуться шире в неожиданной улыбке. ты же, на самом деле, не такой уж злой, почти д о б р ы й. злые люди не жертвуют десять долларов после того, как завершают заказ в макдональдсе через терминал самообслуживания, не бросают центы в банку с фотографией пострадавшего животного в каком-нибудь минимаркете, которому нужна помощь, не пекутся с особой тщательностью о судьбах детей в африке и странах с низким прожиточным минимумом. но ты вдолбил в свою голову совершенно иное. 

— вкусно, — немногословно, но ретт не сомневается в своей искренности — ему правда вкусно. 

казалось, лаконичность и молчаливость — преимущество их брака. 

казалось, так будет лучше.

[indent]
w e    w a l k    i n   circles   ' t i l    i t ' s    c l e a r
t h i s    f e e l s    l i k e    e v e r y t h i n g    w e    n e e d

«самолёт с беженцами приземлится в аэропорту даллеса завтра в одиннадцать, после возвращения в парижское климатическое соглашения остаются нерешённые вопросы, подготовка к выводу войск из афганистана продолжается, но мы всё ещё пытаемся решить, как наиболее безопасно эвакуировать американских граждан, есть подозрение что к нам плывут через мексику просители убежища, а ещё есть подозрение что сегодня будет усилена охрана здания и седьмого этажа в связи со стажёрами...» 

от лифта до дверей кабинета джим не умолкает, на одном дыхании выдавая утренний отчёт. ретт останавливается ровно на том моменте, когда звучит слово «стажёры». у него, впрочем, совершенно нет времени на то, чтобы останавливаться пока офис гудит ульем — телефонными звонками, разговорами, краткими докладами от уборной комнаты до офисной кухни, жужжаньем кофемашины и жутким звуком, который издаёт мойщик окон, норовя протереть в стекле дыру, не иначе. он останавливается, потому что сегодняшний день настал — отмеченный в его календаре, висящем в кабинете. 

— уже сегодня? 

— да, боюсь всё это случилось уже сегодня, — осторожно подмечает джим, пытаясь определить к чему относится почти что риторический вопрос. 

— проведи собрание за меня, я хочу посмотреть на стажёров. 

— мне кажется, ребята из бюро по образованию и стажировкам неплохо справляются. они сделали большую работу, прежде чем... 

ретту совсем не нравится, что позволяет понять холодным взглядом. совсем не нравится, когда кто-то пытается переубедить / отговорить, будто бы сомневаясь в адекватности его решений. может быть, решение впрямь должно быть подвергнуто критике и сомнению — посмотреть на стажёров, когда целая команда изучала этих студентов до цвета нижнего белья, дабы гарантировать безопасность. ретт хотел бы сообщить джиму в лицо, что среди стажёров должна быть его ж е н а, только было бы стыдно признаться в том, что цвет её белья ему неизвестен. они будто бы продолжили параллельное, комфортное (комфортное ли?) существование, каким оно было прежде, но мысли навязчиво путаются в сознании каждую ночь. видеть её каждый день — это нечто вроде пытки? без права пользования. разумеется, нелегалы со стороны мексики — это важнее, но ретт своих решений не меняет, даже если они не придутся по душе самому мистеру президенту. 

— проведи собрание за меня, — отчётливо повторяет, прежде чем двинуться в обратном направлении — к лифту. 

спускаясь с седьмого этажа на первый. 

из западного крыла в восточное. 

где открыты общественные пространства и пахнет кофе из dunkin'. 

когда он видит аврору среди будущих стажёров, выдыхает с облегчением, словно боялся того, что она не придёт. 

она пришла.

она пришла, может потому не стоило окончательно сходить с ума. вопреки недоуменным взглядам коллег из комиссии, он занимает свободное место за столом — чёрт знает, может быть, место вовсе не свободно и его обладатель опаздывает. ретт прикрывается тем, что времена в его офисе непростые, он не пробыл даже года за своей должности, стажёры — будущее этой страны, безопасность дороже золота, потому ему необходимо присутствовать лично и располагать возможностью задавать вопросы. разумеется, спорить никто не станет с третьим лицом в департаменте, особенно в последние пять минут перед интервью — стажёры у двери и бог знает что могут услышать.   

первый, второй, третий — на десятом точно перестаёт считать, время от времени клацая шариковой ручкой и задавая вопросы, которые никто не ожидает услышать. а когда заходит она, его сердце невольно пропускает сильный удар, бросает в необъяснимый жар — в зале работают кондиционеры, а весна не настолько потеплела. ему становится ж а р к о. отпивает холодный воды из стаканы и наконец-то откладывает ручку, вероятно вызывая приступ облегчения у женщины в синем пиджаке — её нервы на пределе. 

— аврора ван холт, — начинает она, подглядывая в резюме перед собой. 

«фицджеральд» — безумно хочется поправить, но ретт держится. 

— джорджтаунский университет, наивысшая оценка а+, средний балл 4.0+, редактор студенческого издания, мотивационное письмо — одно из лучших, говорили, кто-то даже заплакал, — поднимает взгляд на аврору, делая недолгую паузу.  — это максимум, который мы можем ожидать от стажёра, включая всю вашу деятельность и работы. 

— простите миссис... как вас? — ретт бесцеремонно перебивает, отрываясь от спинки стула и выпрямляя спину. 

— миссис ривера, господин заместитель, — кажется, женщина в синем пиджаке до сих пор не может простить клацанье шариковой ручки, почти что, процеживая сквозь зубы свою фамилию. 

едва ли ретт запомнит. 

— я не читал мотивационного письма этого кандидата. 

— а других читали? 

она не сдерживается и побеждает правотой, ведь ретт впрямь не читал. сообразив, что совершила ошибку, миссис ривера в синем пиджаке опускает взгляд и молчанием позволяет продолжить. 

— я бы хотел услышать всё, что вы написали, мисс ван холт. почему вы хотите пройти стажировку в офисе заместителя секретаря по политическим вопросам? 

он смотрит на неё пристально, складывая перед собой руки в крепкий замок. 

почему вы согласились стать моей женой вместо того, чтобы сбежать из этого ада?